ПОЭЗИЯ ЯВИЛАСЬ С НЕБА

3 августа 2008 года, в ночь на понедельник, на 90-м году жизни скончался великий русский писатель Александр Исаевич Солженицын. По предварительным данным - от инсульта...
Ровно десять лет назад (тоже летом) 18-летний Илья Тюрин написал письмо Александру Исаевичу...

Увы, письмо не было закончено и - тем более - не было отослано. Но мысли о России знаменитого писателя Солженицына и юного Ильи удивительным образом перекликаются...

ИЛЬЯ ТЮРИН
ПИСЬМО А. И. СОЛЖЕНИЦЫНУ

Дорогой Александр Исаевич!
Даже не надеясь на то, что Вы будете держать это письмо в руках, в душе, может быть, питая зачаток мысленного ответа, я посылаю его просто потому, что любой Ваш адрес, где бы Вы ни жили, -- это адрес персонифицированной, одушевленной России, это адрес, который уже сам по себе ответ на каждый искренний возглас. Читая Ваши книги, -- вплоть до последней, -- я чувствую, что Вы несете в себе будто осколочек той страны, которой могла бы стать Россия, не будь на ее пути вековых завалов – и далеко позади, и еще в грядущем. Зло наступает на нашу родину не обязательно со стороны Кремля мели в виде пушек НАТО – оно копится в любой точке пространства, и воевать нам приходится на миллионах фронтов. Но, может быть, только один из таких фронтов имеет свой почтовый адрес, посылая мое письмо Вам, Александр Исаевич, я знаю, что ни само оно, ни слабая подмога, выраженная в нем, не пропадут даром.

Не берусь судить, насколько это являлось продуктом советской эпохи, но: нас, как трясина, затягивает обыкновенность. Это не та проклятая «революционными демократами» обыкновенность провинции (то есть, человек просто живет на земле – частью для себя, частью для других); напротив, это слепая, агрессивная серость самого гнусного, самого люмпенского типа. Разумеется, можно кивать на власть и на политику Запада (и обе они готовят России гибель, не спорю), но во-первых, власть наша выборная и в бюллетенях уже давно не один кандидат (Нижний Новгород добровольно избирает мэром урку Климентьева, а потом еще стоит в пикетах, когда того сажают). А во-вторых, оглядываясь на Запад, если мы духовно были бы сильны – у него попросту не клеилось бы ничего.

Мне восемнадцать лет. И согласно своему возрасту, я должен быть объединен со своими сверстниками термином «молодежь», но я не хочу этого. Термин этот, надо сказать, популярный («молодежный журнал», «молодежная программа», «кумир молодежи»), но то, что обозначается им – это совсем не молодежь, это отвратительный молодняк. А то. что вырастет из него – и вовсе не будет иметь печатного названия. Может быть, то болезнь только вавилоноподобной Москвы? Но то скупое, что доводится увидеть в ином выпуске новостей (двухминутный репортажик действительно о стране после получаса «официальной хроники»), не утешает меня. Приедет ли куда-нибудь исполнитель доступных песен – собирается необозримая толпа моего возраста; любое лицо – точка, точка, запятая. Случится ли катастрофа, обвал – вокруг сбежится тот же контингент: не помогать – смотреть. А вот кадр из совсем близкого. У моей семьи домишко в деревне под Рязанью; летом и осенью бываю там. В прошлом году к соседям-крестьянам вернулся из тюрьмы внук лет двадцати двух. Но не прожил и полугода: по пьянке зарубил односельчанина и сейчас снова сидит, получил 12 лет. Он дважды судим, его судьба практически определена, а, тем не менее, он не соответствует шаблонному образцу рецидивиста: совершенно обычный сельский парень, даже с чертами открытости и добродушия. Сколько таких случаев по России? А сколькие на пороге? Это убийство произошло не от безвыходности, не из корысти, не по кровной вражде, а от духовной нищеты, от зловещей обыкновенности помыслов, которая все разрешает рукам...

1998 (не закончено)

Впервые опубликовано в кн. Ильи Тюрина "Письмо" (М., ХЛ, 2000)

Я слышал, есть собор
На юге, где свеча
Не гаснет до тех пор,
Пока не закричать.

Как тонко ни извлечь
Гортанную струю -
Ей счастие увлечь
Свет за черту свою.

Секундой отступя,
Она горда лепить
Мадонну не с себя,
Не для себя убить.

Я осквернитель жен,
Полей и сел, всего.
Как только звук рожден -
Я умертвил его.

Мне это крови знак,
И надписать над ним
Плиту - скорей никак,
Чем именем моим.

P.S. Сегодня - 250 лет со дня рождения Моцарта...

1
Ночью снятся стихи, не написанные никем.
И летучие строфы, при помощи музы-дуры,
Переделываешь в свои посредине седых Микен:
Отпускной не дождешься от русской литературы.

2
Как обеденный мельхиор, за плечами они звенят
И текут между пальцев, не ведая полумеры:
Вдохновенье и есть неудавшийся плагиат,
И поняв эту истину - щупаешь лоб Гомера.

3
Этот яркий подлог ставит все на свои места:
Ты - и некто вверху, как Харибда напротив Сциллы.
И, в потемках склоняясь от дремы на грудь листа, -
Не тревожишь того и свои сохраняешь силы.

4
Вы способны к дуэту, покуда разведены,
Словно некая стража - со стороны снежной ночи.
Для тебя он - заранее Болдино, край страны,
Где зимуешь и чувствуешь дрожь, закрывая очи.

5
А открыв поутру, вместо комнаты видишь две.
Атмосферные игры не столько мистичны, сколько
Неуместны. И в темных Сокольниках голове
Нужно это понять, чтобы телу покинуть койку.
14.01.97

Повторяются числа, которыми ты
Отмечал свою нежность у края листа.
И никак не понять: то ли снятся листы,
То ли снег занимает на кровле места.
Ты стоишь у окна и не можешь никак
Защититься рукою от времени – чтоб,
Поднимаясь от труб и от воротника,
Дым тебя не заметил, и твой полуштоф
Новогодний остался нетронут внутри –
Словно место в минувшем тебе уступя,
И газета, не взятая из-под двери,
Превратилась наутро в привет от тебя, -
Чтоб следы по паркету вели не к окну
И не к выходу, но – как в смятенье, во сне –
Громоздились в тени, оставляя одну
Только пыль на себе – будто память по мне.

Ты рядишься в слова. Потому, слава Богу, свободен
От любого позора - включая обычную порку,
Ибо снять с тебя что-то (в особенности при народе)
Не удастся, поскольку все дело напомнит уборку
Твоего кабинета, бумаг на столе или в кресле,
Переборы в шкафу и последний пробег по роялю:
Ты останешься гол, как и был. Но, послушай-ка, если
Это так - почему бы тебе не просить подаянье?
Это было бы смело. Ты б стал идиот для соседа,
Идиот для жены, для друзей - «А не слышал, что этот
Идиот с собой вытворил?» То есть - простая победа:
Регулярные деньги плюс малоизученный метод
Перебранки с планетой. Когда диогеновой бочкой
Попрекнут - не теряйся, но все же помедли с ответом.
Посмотри им в глаза и скажи прошлогоднюю строчку:
«Да, я умер для мира, но был и остался поэтом».
После этого ты прослывешь пошляком и, возможно,
Шарлатаном, тебя отпоют почитатели -ова
И твоих подражаний ему. Вот тогда, осторожно
Отвернувшись к стене, засыпай. Ты не отдал ни слова.

Государь и отец. Твой народ от тебя отвык.
Ворожат, соблюденье поста возмещают свинством.
И язык им подстать: то ли веруют в постовых
Или в рака с горы, то ли Господа кличут свистом.
Их поля ненавидят лишь их, а не твой режим.
Твоих методов, мудрый, по сану я не приемлю,
Но мне кажется часто: они бы сумели жить,
Только если мы сгинем, навечно оставив землю.
Не прошу о деньгах: и без них меня здесь убьют.
Через день или месяц - не знаю, но мне не важно.
Я бы только хоте, чтобы ты мне нашел приют
Среди этой земли, если вновь она станет ваша.
Чтоб я верил тебе - приходи в этой край войной
Только после меня: так нам будет верней и проще.
Ты не любишь людей, ну а смерть обсудить со мной -
Не спеши, ибо смерть, слава Богу, проворней прочих.

Зима в Москве - скандал и Боже мой.
Чуть полдень бил - а загорятся плошки,
И номер семь увозит на подножке
Комедию мольерову домой.
Да явится суббота за средой,
От вечной ночи позабывши время,
И слабый день прощается со всеми,
Как в оспу. И не узнаешь с утра
Своих стихов, написанных вчера.
Стоят сюжеты и покойны души.
Смирив глаза, пурга стремится в уши -
Мы прячемся в дома и видим сны
Про яркий шум - и этим отмщены.
Зима, конец дорог. Не время помнить.
Толкаешь дверь, готов себя восполнить,
Готов войти - и опрометью вон
Бросаешься. И снегом занесен.
Конец окна - не время торопиться,
В приемной у грядущего толпиться.
Зима в Москве - пора простых вещей:
Ты видишь снег? Он и везде. По всей
Твоей земле, и на любой горбатой
От горя крыше, и в подслеповатой
Реке, и на мосту, у фонаря.
А реки замахнулись на моря,
Моря теснятся и находят тропы,
И в путь идут (а по краям сугробы).
Быть может, там, куда они ушли, -
Не нужно нас, нет места для земли.
Они идут, и голубеют версты
На небесах, и снег, зажатый в горсти
Последнего из долгой череды,
Едва успеет замести следы -
Как самому лететь в слепые дали,
Чтоб нам другие зимы передали
Свой вечный цвет - как письма от него,
Где только подпись: только и всего.

* * *

Не вставай: я пришел со стихами,
Это только для слуха и рук.
Не мелодия гибнет, стихая -
Гибнем мы. Да пластиночный круг.

Потому что - поймешь ли? - у смерти
Нет вопроса «Куда попаду?»
Нет Земли: только Бог или черти,
Только рай или ад. Мы в аду.

То есть гибель - не администратор,
И не распределяет ключи:
Все мертвы. Она лишь регулятор
Этой громкости. Хочешь - включи.

Поразительно, как мы охотно
Поворачиваем рычаги!
Между ними - и этот. Погода
Ухудшается. Снег. Помоги.

Снег убирает очевидцев. Наспех
Сопротивляясь нашему концу,
Житейский чих и благородный насморк
Нам пурпуру добавили к лицу.

Хвороба века, подбираясь к носу,
Как пастор к оренбургским мужикам,
Нас учит европейскому прононсу,
Дневному сну и кружевным платкам.

Вот просвещенный царь! В минуту строги,
Или степенны, мы уж не бежим
Вослед трамваю с воплем по дороге:
Как нам идет постельный наш режим!

Как кстати нам горячечный румянец:
Штудировавший дома Хохлому
И Сурикова, тощий иностранец
Прославит в голос «русскую зиму»!

Я полюбил свободные размеры:
Как тога, или брюки без лампас,
Они дают мне легкие манеры;
Но тощ для них словарный мой запас.

Должно быть от болезней или горя -
Слепого и невидного извне,
Я бросил стих. И, по привычке, вторя
Моей судьбе, он изменяет мне.

И на столе, как следствие измены,
Я нахожу конверты от него:
Уж распечатаны и непременно
Надушены бессилием его.

Теперь я болен службами иными,
Но, видно, не поддался мятежу
И, будто из укрытия, за ними
Со дна мизантропии я слежу.

Но все, что мне нашептывает ворот
Колодца, все, что сочтено в уме -
Я с ужасом и нетерпеньем вора
Прочитываю поутру в письме.